Читать «Автобиография супербродяги» онлайн

дело Оскар Уайльда, ни суд «Плесси против Фергюсона», ни Испано-американская война, ни первые автомобили, ни движение суфражисток, ни даже Бриллиантовый юбилей – шестидесятилетие правления королевы Виктории. Мимоходом здесь названа лишь вторая из Бурских войн, да и то в бытовом регистре: из-за большого количества солдат-инвалидов герой не может своевременно получить протез. Но именно в этой оторванности от всего и вся и коренится очарование бродяжной литературы: она существует вне широкого контекста, вне повестки дня, вне газетных передовиц, вне актуальности, вне политики. Даже экономика касается ее очень косвенно: до нее бродяге нет дела, пока не скудеет рука дающего и в карманах лохмотьев позвякивают полученные медяки.

Особого интереса заслуживает уникальная галерея второстепенных героев, представленных Дэвисом, – братство попрошаек, реальных людей, обитавших под английскими или американскими небесами. Среди них есть свои знаменитости и даже «звезды» с хлесткими прозвищами: Томатный Ози, Детройтский Брюхан, Козявка Скоти, Говяжий Джо, Рыбий Жир, Джордж Косарь, Армеец Джимми, Скотти-Красный-Клюв… Автор фиксирует их характерные выговоры, отмечает множество ярких слов: «повиснуть», «нафуфыриться», «грабли», «чики», «тягучки», «гаргара», «войщики», «Божий штурман». Встречаются в этом мире и колоритные даже по его меркам чудаки – вроде безымянного «малыша», служащего на корабле-скотовозе, балагура и сквернослова, который оказывается переодетой женщиной (распространенный в литературе мотив – от житийной литературы и сказок до А. Франса и Т. Пратчетта), или балтийского докера Кокни Мора, которому «раз плюнуть украсть молоко из чая», или попрошайки Болтуна, «ходячего мешка с курьезами и историями, записного рассказчика у любого костра».

Во вселенной бродяг всё строится на антиподах и антиномиях. Жестокость и бесчеловечность, способность убить неугодного или ограбить закадычного друга соседствуют здесь с добросердечием и душевной чуткостью. Взаимовыручка и поддержка, царящие в «нижних сферах», подчас поразительны для читателя, вызывают изумление порывистостью неожиданных чувств. Здесь возможен как страшный бой – причем не на жизнь, а на смерть – за столик в корабельной столовой, так и щедрый пир, устроенный для случайных попутчиков: «Нас обслуживали по высшему разряду, понимая, что только от их гостеприимства и учтивости зависит, станем ли мы возвращаться в будущие зимы с теплых югов в их холодный край». Таких случаев хлебосольства в книге очень много, и автор подробно рассказывает о каждом из них, подчеркивая мысль, что в людях жива человечность: «Казалось, каждый житель городка почитал своим долгом принять участие в судьбе совершенно чужого им человека: справиться о здоровье больного, принести или передать книгу, гроздь бананов или винограда и разных других вкусностей»; «…в кафе непременно окажется оборванец, который будет пожирать ваш завтрак голодными глазами, а потом подойдет бочком и униженно попросит остатки. Сколь черствым надо быть, чтобы спокойно уплетать обед, сперва не насытив такого горемыку?»

Однако главной ценностью для бродяги по-прежнему остается свобода – шагать по дороге, воспетой еще Уолтом Уитменом, шагать куда ему вздумается и при этом оставаться собою самим. «Я презираю дорогие платья и украшения, – говорит герою один из его попутчиков, – предпочту, удаляясь от больших дорог, бродить проселком, заросшими тропинками по холмам и долам, нежели кататься на яхте или в карете; под газольером в зале собраний изойду тоской по луне над руинами замка; мне неведома страсть о жорства, спиртное я пью разве что за дружеской беседой – и на кой черт, спрашивается, мне золото и серебро всей Аляски?!»

При этом, хотя герой и называет себя супербродягой (то есть бродягой исконным, по природе своей; вспомним в этой связи фрейдовское понятие «супер-эго», включающее и совесть, и глубинные идеалы, к которым тяготеет человек), он – дитя своего века, и ему присущи человеческие слабости. Неожиданно налетающая тоска по дому, по былым временам способна захватить его и выбить из колеи: «Но однажды в воскресенье я купил еженедельник и прочел статью о Роберте Бёрнсе с множеством строчек из его стихов.

Мысли тотчас подхватили и унесли меня в прошлое: к юношескому честолюбию и ободряющим словам моих стариков». На протяжении романа герой одержим мечтами, которые «истинному бродяге», по логике, должны быть чужды: «Открою книжный, остепенюсь, буду вести дела…»; «Предложи мне кто готовый магазин, что называется, со всем обзаведением, я бы тотчас заключил сделку и зажил тихой мещанской жизнью». Он умудряется даже сетовать на свое решение быть вольным странником, якобы отнявшее у него жизнь:

«Если бы все эти пять лет я не шатался, как неприкаянный, по чужой стране, а ежедневно открывал хорошую книгу, то сегодня мне, пожалуй, было бы по силам создать что-нибудь свое».

И тем не менее дорога странствий манит героя, и, даже оказавшись в родном краю, под отцовской крышей, он вскорости покидает его. Об этом его предупреждает один из бродяг-приятелей: «Полгода, помяни мое слово, полгода в родном гнездышке, и только птичку и видели!» И пророчество оказывается истиной: «вышло так, что мягкая постель оказалась настоящей пыткой, и ночи напролет я ворочался или смотрел в потолок, мучаясь бессонницей. Вышло так, что чистая кастрюля на сияющей плите во всём уступала лесному костру с его нестерпимым жаром, дымом и пушистым пеплом». Ведь в бродяге живет душа, вечно стремящаяся в странствие, – душа теннисоновского Улисса, тяготевшая, как проклятье, над викторианским обществом и вечно звавшая англичан к Островам Блаженным (которые, как известно, для каждого человека свои).

Есть у героя Дэвиса и еще одна черта, отличающая его как от классического пикаро, так и от других бродяг, его спутников: он образован и учен. Читая книгу природы, перелистывая ее страницы – зеленые с лазурью весной, снежно-белые зимой, золотые по осени, – он остается человеком цивилизации, вскормленником ее печатной культуры. С раннего детства его окружали книгочеи, и во взрослом возрасте им тоже движет «страсть к чтению». «Автобиография…» пересыпана литературными аллюзиями, скрытыми и прямыми цитатами – из Библии, из Шекспира, из поэтов-романтиков, из викторианских стихов. Среди емких простых описаний неожиданно встречается богатая образность и даже викторианская «purple prose» – опять-таки дань эпохе.

«Казалось, всё звездное семейство высыпало из черных глубин на праздник совершеннолетия растущей красавицы луны». В речах некоторых персонажей – обитателей притонов и бродяжных ночлежек – можно увидеть зачаточные эссе (опять-таки, традиция Ч. Лэма и У. Хэзлитта), а отдельные эпизоды – к примеру, джентльменский боксерский поединок за подаяние – выглядят как тщательно срежиссированные сценки, как новеллы в миниатюре, достойные лучших викторианских юмористов. Недаром Б. Шоу писал, что «в мире мистера Дэвиса жители ночлежек и притонов спорят с изысканностью Сократа и ведут рассказ в духе Тацита».

Книжность героя – чуть не главная его черта, всячески подчеркиваемая самим автором. Он вновь и вновь обращается к связанным с литературой идеям: «На этот раз, едва сойдя на берег, я отправился