Читать «Двухголовый всадник» онлайн

ногу, чтобы дать ей отдохнуть. Трость же на этот раз он из рук не выпускал, так как стул показался ему хлипким, и дополнительная точка опоры была не лишней.

– Что-то необычное видели в ту ночь? – спросил Николай Алексеевич.

– Нет, ничего, – быстро ответил итальянец.

– Тогда мой второй вопрос. – Граф сощурился, приобретя сходство с большим котом, что притаился в засаде, выслеживая мышку. – Касается он изготовленной вами головы Родиона Романовича. Где она хранилась, и кто об этом знал?

Джованни насупился, но ответить ему пришлось.

– Всему виною мой талант. Голова получилась столь похожей и натуральной, что господин Власов сам её поначалу испугался. И сразу же охладел к ней. Вот и осталась она здесь, никому не нужная. – Отто словно превратился в обиженного, растрёпанного мальчишку. – С тех самых пор она хранилась вон там, в углу, в корзинке. А зайти и взять её мог практически любой из домашних. Здесь все знают, что сарай мой не запирается.

Художник прошёл в указанном направлении и принёс плетёную корзину. Поставил перед графом. В его руках оказался кокон из грубой неотбеленной ткани, развернув который Джованни показал графу своё творение. Впечатление и вправду выходило удручающее. На ладонях лицом вверх покоилась и смотрела на Николая Алексеевича живыми блестящими глазами голова незнакомца. На щеках играл свежий румянец, нос и лоб лоснились, будто от пота в жаркий летний полдень, волосы, судя по всему, были настоящими, срезанными с живого Родиона Романовича. Теперь понятно, что, увидав такое на грядке, Настасья позабыла обо всём.

– Это, – пробормотал граф Вислотский, – это достойно похвалы.

– Ещё бы! – выплёскивая всю свою природную эмоциональность, воскликнул Джованни. – Ах, как жаль, что мне не позволили сделать её голову…

– Синьор Отто, вы не заметили пропажу головы в тот вечер?

– Нет, – фыркнул художник, – я не имею обыкновения проверять сохранность головы ежедневно.

– С этим мне всё ясно. А не помните ли, когда ушёл с того ужина Прокопий? – спросил граф и вновь получил отрицательный ответ.

– Но я слышал, – после короткого раздумья добавил Джованни, – как он в ночи говорил кому-то, что на рассвете отправляется в путь, что не любит подолгу в одном месте задерживаться.

Выходит, ничего на первый взгляд полезного граф от художника не узнал. Лишь то, что в этом доме со смородиновой настойкой следует быть осторожнее, если уже у двоих после того ужина случилась болезнь живота. Это было обидно, пришлось проделать столь трудный путь до сарая, и всё впустую. Машинально растирая больную ногу, граф соображал, чем бы ещё мог ему пригодиться художник.

– Раз уж я сюда дошёл, не позволите ли мне взглянуть на портрет барышни Власовой?

По расплывшемуся в улыбке лицу Джованни стало понятно, что именно с этого и стоило начать. И, возможно, беседа бы получилась более доверительной. Подойдя к мольберту, художник привычным уверенным движением сбросил ткань в сторону. Шёлк заискрился, в своём движении отражая окружающие предметы в себе, словно в зеркале. И портрет предстал во всей своей красе.

– Мои поздравления, искусная работа, – нарочито серьёзно заявил Вислотский. – Однако это на первый взгляд, а теперь позвольте мне присмотреться внимательнее.

Граф поднялся и подошёл к полотну, стал придирчиво его рассматривать, подолгу останавливаясь на деталях, втягивая носом аромат масла и красок. Потом отодвинулся почти к самой стене и, гордо вскинув подбородок, молча уставился на картину. За всё это время итальянец несколько раз изменился в лице, то бледнея, хоть это не сильно отражалось на его оливкового цвета коже, то краснея – это было значительно заметнее, – и непрестанно сжимал кисть, что держал в руке.

– Пожалуй, я намерен взять свои слова обратно, – наконец переведя взгляд на итальянца, холодно заметил граф.

Джованни тихо всхлипнул. Раздался хруст, и из его руки на пол упали две части переломленной кисточки.

– Синьор Джованни, я намерен взять обратно свои слова о том, что работа искусная. Ваша работа – само вдохновение. Вы не художник – настоящий творец. Любовь Родионовна здесь как живая, но это не главное. Я смотрю на неё и вижу, что барышня влюблена.

– Ах, ваше сиятельство, – уже не скрывая растроганных чувств, воскликнул Джованни. – Вы увидели именно то, что я пытался вложить в моё творение. Любовь Власова лишь оболочка, телесный образ, облекающий в зримую форму то чувство, что живёт в ней.

Тут синьор Отто запнулся, потупил свои тёмные глаза и еле слышно добавил:

– Я старался выплеснуть на холст не только её чувства, но и свои. Что уж скрывать, я влюблён в Любу. И лучше уж я вам об этом скажу, чем кто-то другой. А этот другой непременно в скором времени сыщется. Так и знайте, Николай Алексеевич, мои чувства самые честные и глубокие, что испытывал я во всей моей жизни.

– И они ответные? – спросил граф.

– Я очень на это надеюсь. – Глаза Отто заблестели, как могут блестеть лишь глаза безумно влюблённого в прекрасную барышню молодого итальянца.

– Вы ещё не объяснились?

– Я не мог, – судорожно вздохнул художник. – Родион Романович запретил мне это делать. Под страхом вышвырнуть меня из имения без всякой оплаты. Идти мне некуда. Вот я и молчал.

В этот момент из-за лестницы вновь высунулась рыжая голова с косичкой и пропищала:

– А я слышала, как барышня с кем-то уговаривалась бежать из имения.

– Цыц, негодная девчонка, – с неожиданной злобой бросил девчушке Джованни и, схватив первую попавшуюся под руку тряпицу, замахнулся на неё.

Рыжая со смехом схватила свою Душечку в охапку и бросилась прочь из сарая. На бегу она показала художнику острый кончик розового языка и крикнула:

– Слышала, слышала…

– Врёт она всё, – попытался исправить положение Отто и порывисто развернулся к Вислотскому.

– Дети всегда врут, и слушать их не стоит, – легко согласился граф.

Он приподнял шляпу в знак прощания, показав этим, что говорить больше не о чем, и, покинув мастерскую художника, продолжил свой путь.

Глава 16

В это утро Константин Старецкий одевался с особой тщательностью. Достав из дорожного сундука последнюю пару свежего белья, которую следовало бы приберечь на завтра, он не задумываясь облачился. Тёмно-зелёные чакчиры[15] и тщательно вычищенный доломан, приготовленные им самим ещё накануне, теперь красовались на статной фигуре молодого гусара. Несмотря на жару, на левое плечо он набросил форменный ментик. От натёртых до блеска чёрных кожаных сапог, называемых в народе венгерками[16], исходил стойкий запах ваксы[17]. Пришлось долго провозиться с усами, они никак не хотели подкручиваться и принимать идеальную форму. И только когда, вконец разнервничавшись, Костя зачерпнул