Читать «Кенигсберг» онлайн

Если вернётся Пруссии — тоже пойдёт. Если — спорный — встанет. Купцы не любят неопределённость.

— Кому неопределённость — не любима, — сказал я. — А нам — особенно. Хорошо, Борис Григорьевич. Спасибо.

Юсупов сел.

Я обвёл всех взглядом. Анна справа, Суворов — с горящими глазами, Румянцев — с каменным лицом, Полянский — спокойный, Шешковский — непроницаемый, Бек-Черкасский — собранный, Юсупов — мягкий снаружи, стальной внутри.

— Итак, — сказал я. — Переговоры с Фридрихом — завтра. Сегодня — подготовка. Все указания — после встречи с королём. Австрийца пока держим, не вызываем. Пусть подождёт. Это — часть процесса.

— Понятно, — кивнул Юсупов.

— Вопросы? — спросил я.

Тишина. Значит — вопросов нет. Все поняли.

— Хорошо. Все свободны до завтра. Утром — смотр бригады, и потом — Фридрих.

Они поднялись и вышли — один за другим, каждый со своим темпом. Суворов — быстро, Румянцев — размеренно, Шешковский — бесшумно, Бек-Черкасский — энергично, Юсупов — неспешно, Полянский — ровно.

Анна осталась. Она посмотрела на меня и сказала:

— Дан.

— Да?

— Ты справишься?

— С Фридрихом?

— С Фридрихом, с Австрией, с Кёнигсбергом, с Европой, с миром, со всем.

Я посмотрел на неё. Рыжая, невысокая, с зелёными глазами, которые видели меня — не императора, не демиурга, не аватара, а просто Дана. Того, кто устал, но не мог остановиться, потому что — зачем тогда всё?

— Справлюсь, — сказал я. — Если ты рядом.

— Я рядом, — ответила она просто.

И этого было достаточно.

Глава 13 Кенигсберг ...это беспрецендентно...

Вечер пришёл тихо, как приходят вечера в Балтике — не вдруг, не резко, а постепенно, серым, мягким, с туманом с реки и запахом дыма из труб.

Я отпустил всех. Молодые разошлись по комнатам, по делам, по городу — кто куда. Орловы были в части, Суворов — в дивизии, Румянцев — в штабе. Дела не ждали.

А мы остались.

Анна стояла у окна, и я смотрел на неё — на её силуэт, на рыжие волосы, которые она распустила и которые падали на плечи, на тонкую шею, на то, как она держала руку на подоконнике — легко, как будто опиралась на воздух.

Вечерний свет из окна — серый, мягкий, балтийский — ложился на неё, и я подумал: сколько раз я видел этот силуэт? В скольких мирах? И каждый раз — как впервые.

— Ты стоишь и молчишь, — сказала она, не оборачиваясь. — Я тебя слышу.

— Я не стою. Я любуюсь.

— Это одно и то же.

— Нет. Стоять — это скучно. Любоваться — это важно.

Она повернулась. Лицо — мягкое, усталое, счастливое. Не от дел, не от обеда — от того, что мы здесь. Одни. Наконец-то.

— Дан, — сказала она. — Ты сегодня был серьёзный.

— Я всегда серьёзный.

— Ты — никогда. Ты делал вид, что серьёзный, раз восемь за день. А сам — нет.

Я подошёл к ней. Три шага — от двери до окна. Три шага, за которые я успел подумать: вот так, наверное, и живёт человек, который прожил много жизней и в каждой находил то, ради чего стоит начинать новую.

— Анна, — сказал я. — Я люблю тебя.

Она посмотрела на меня — снизу вверх, потому что была невысокой, а я — высоким, и это всегда было между нами: я смотрел сверху, она — снизу, и оба — одинаково.

— Я знаю, — сказала она. — Но я люблю, когда ты говоришь.

— Тогда я буду говорить. Каждый день.

— Каждый день — это много.

— Нет. Каждый день — это мало.

Она засмеялась — тихо, мягко, не так, как за столом, не для всех, а только для меня. Тот смех, который я слышал первый раз на Кубе, когда она согласилась идти со мной, и который с тех пор был — моим. Только моим.

Я обнял её. Осторожно, потому что она была маленькая и я всегда боялся сжать слишком сильно, хотя она говорила «не бойся, я не хрустну». Рыжие волосы пахли мёдом — откуда мёд? Наверное, Груня нашла где-то. Груня умела находить.

— Ты пахнешь мёдом, — сказал я.

— Это Груня. Она нашла мёд. Липовый. Сказала, что для императрицы — самое лучшее. Я не могла отказать.

— Груня — святая.

— Груня — прачка. Но — да, святая.

Я поцеловал её. Мягко, нежно, как целуют, когда знают, что завтра — переговоры, и послезавтра — решения, и через неделю — марши, и потом — реформы, и потом — история. Но сейчас — вечер. Окно. Туман с реки. Рыжие волосы. Мёд.

Она ответила — так, как отвечала всегда: искренне, полностью, без остатка. Не как императрица, не как жена демиурга, не как девушка из шестнадцатого века, а как Анна. Просто Анна.

— Знаешь, — сказала она, когда мы оторвались друг от друга, — мне иногда страшно.

— Мне тоже, — ответил я.

— Правда?

— Правда. Каждый раз. В каждой жизни. Страшно — что я что-то упущу. Что не успею. Что кто-то пострадает из-за моей ошибки.

Она посмотрела на меня серьёзно.

— Ты не ошибёшься, — сказала она.

— Я уже ошибался. Не раз. И не два.

— Тогда ты исправишь.

— А если не успею?

— Тогда я помогу.

Я притянул её к себе и прижал. Она уткнулась мне в грудь — маленькая, рыжая, тёплая, живая. И я стоял у окна, в Кёнигсберге, в сентябре, в 1762 году, и держал её, и думал: вот — всё. Вот — смысл. Не престол, не империя, не история. Вот — эта рыжая голова у меня на груди. Ради неё — всё остальное.

— Дан, — сказала она глухо, — ты опять думаешь.

— Нет, — соврал я. — Я просто стою.

— Ты никогда просто не стоишь.

— Ладно. Я думаю о тебе.

— Это лучше. Думай обо мне.

За окном темнело. Балтийский вечер опускался на Кёнигсберг, и фонари загорались один за другим, как звёзды на земле. Туман с Прегели плыл по улицам, и где-то далеко колокол пробил вечерний час.

Мы стояли у окна и молчали. И это было — правильно.

______________________________________________________

Утро началось раньше, чем я планировал.

Стук в дверь.