Читать «Кенигсберг» онлайн

— человек.

— Человек, — согласился Дмитрий. — Дорогое удовольствие.

Елизавета Черкасская шла чуть в стороне и смотрела не на товары, а на людей — у нее был дар смотреть в людей и не выдавать этого. Николай Черкасский смотрел на крыши, на дворы, на проходы между домами и на то, где и как стояла стража. Он не мог уже не смотреть. Анна учила их всех: «Смотрите сперва на выходы».

— Ники, — тихо сказала Елизавета. — Здесь по-старому живут. Смотри, как дворят. Забор к забору, проходы в проходы. Город знает, где чужому не ходить.

— Хорошо, — сказал Николай. — Значит, город жив. Мертвый город не дворит.

В лавке с шелком сидел грек — толстый, обвисший, в темном, с бородой, с лицом, которое выражало все чувства через скуку. Скука была у него большой, доминирующей, как у некоторых — нос.

— Здравствуйте, — сказал Дмитрий Кумани по-гречески.

Грек посмотрел на них. Скука дрогнула — в ней мелькнуло что-то живое, может быть, радость, может быть, жадность, у греков это по звуку одно.

— Здравствуйте, — сказал он.

— Хорошо ли торгуется?

— Плохо торгуется. Народ разорен. Торговля падает. — Он повел рукой на весь ряд. — Пятьдесят лет назад здесь стояли пятьсот лавок и сто келий от монастырей. Теперь — семьдесят лавок и ни одной келии. Монахи продали, купцы умерли, деньги ушли в Питер.

— А что делается?

— Что делается? — грек пожал плечами, и вся скука качнулась, как вода в бочке. — То же, что делается всегда. Государь один сменяет другого. Купец терпит. Баба плачет. Мальчишка ворует. Зима приходит. Весна приходит. Я гречу, покойник бы мне был отец, тридцать лет, и каждый год кто-нибудь приезжает и говорит: отныне будет по-новому. И каждый год к весне становится по-старому.

— И на что вы надеетесь? — спросил Дмитрий.

Грек поднял голову и посмотрел на Дмитрия внимательно — и в глазах его скука впервые уступила место чему-то другому.

— На то, что этот государь вдруг окажется не как предыдущий.

— А если окажется как предыдущий?

— Тогда будем торговаться еще сто лет.

Елизавета Черкасская подняла бровь. Николай Черкасский усмехнулся — не глазами, а всем лицом.

— Грек, — сказал он, — а если я скажу, что этот государь ходил с нами в бой?

— Ходил? — Грек посмотрел на него уже не со скукой. — Государь ходил? С кем — с вами?

— С нами. В Кенигсберге, в битве. И под Брестом. И под Ковно. Он в грязи лежал, как солдат, и кровь пускал, как солдат.

Грек смотрел на него. Потом медленно перекрестился — по-гречески, слева направо, и никто не поправил.

— Государь в грязи, — повторил он. — Ну, если это вранье, то вранье хорошее. А если правда... — Он вдруг забегал руками по прилавку, точно не знал, что делать с руками. — А если правда, то скажи мне, молодой человек, скажи: он слышит? Я не про то, что уши есть. Уши есть у всякого. Я про то — слышит ли?

— Если я скажу, что он может услышать тебя, если ты скажешь ему, чего хочешь?

Грек помолчал. За прилавком было тихо, и стало слышно, как на улице торгует зима.

— Тогда я скажу ему, — сказал он тихо, — что я хочу вернуть. Не деньги. Не торговлю. Я хочу вернуть уважение. Пусть будет мне плохо, пусть будет мне бедно — только не пусть меня не знают. Я сорок лет в этом городе. Я крестил здесь троих и похоронил двоих. Меня зовут Андреас. И если государь спросит: кто такой Андреас, — я отвечу ему сам, и он поймет, что купец может быть человеком, а не только кошельком.

Николай Черкасский кивнул — серьезно, без усмешки.

— Андрей, — сказал он. — Я запомню твое имя. Ты запомнишь, что мы запомнили твое имя. Это и есть уважение, оно так и ходит.

Грек посмотрел на него, и скука с его лица сошла совсем, как старая краска.

— Уважение, — повторил он. — Так и ходит. Хорошо сказано. Придешь еще, молодой человек.

— Приду.

И они пошли дальше — и встретили горца.

Горец оказался не тем, кого они ожидали: невысокий, узкий, с серьезным лицом, в темном сюртуке, с поясом и с кинжалом, у которого рукоять была из старой кости, потемневшей от ладоней трех поколений. Стоял он у стены, у луды, и смотрел на Волхов так, как смотрят на море люди, у которых моря нет.

Бекович-Черкасские подошли. Елизавета шла чуть позади брата — она всегда шла чуть позади, но это не значило «позади по чину». Это значило: «я смотрю с того бока, где ты не видишь».

— Салам, — сказал Николай Александрович.

— Салам, — ответил горец.

— Ты горец?

— Я — с Терека.

— Какой род?

— Черкасский.

Николай Александрович замолчал. В Новгороде, в ноябре, на волжской? — нет, на волховской набережной, встретить имя своего дома — это не судьба, это уже шутка того, кто небесами распоряжается. Он сделал шаг и посмотрел горцу в глаза — прямо, как смотрят в горах.

— Ну, значит, ты мне почти брат, — сказал он наконец.

— Или враг, — ответил горец без улыбки.

— Или враг, — согласился Николай Александрович. — Но сначала — брат.

Горец помолчал. Потом кивнул — коротко, одним движением шеи, каким кивают настоящие горцы: не головой, а всем собой.

— Люди ждут перемен, — сказал он. — Как всегда, ждут хороших перемен.

— И ты?

— И я. — Горец посмотрел на Волхова. — Я здесь торгую. Шерсть, войлок, бараньи тулупы. Торгую с русскими, с немцами, с татарами. Мне двадцать лет, и я уже трижды слышал, как меняется власть, и ни разу — как меняется жизнь. Скажи мне, брат с Кавказа, — он усмехнулся впервые, и усмешка была острая, как его кинжал, — этот твой государь умеет менять жизнь?

— Умеет менять меня, — сказал Николай Александрович. — А жизнь — она следом.

Горец посмотрел на него долго.

— Хорошая пословица, — сказал он. — У нас бы такую заговорили у костра.

— У костра и заговоришь. Приезжай в Питер весной. Я тебя позову.

— На костер?

— На службу. Костер будет позже, когда