Читать «Кенигсберг» онлайн

заработаем.

И оба засмеялись — а Лидия Кумани потом на вечере скажет Анне: «Ваш Черкасский часами торгуется с горцами, и горцы ему верят, потому что он торгуется, как они: сперва о смерти, потом о цене».

Глава 25 Пока тебе Новгород, Великий Новгород

Народ все шел и шел по городу....

___________________________________________________________________________________

А в другой части города, у торговых рядов, была кузница.

Кузницу они услышали раньше, чем увидели, — по звону. Дальний, мерный, жестяной звон, из которого выковывался день. Лев Демидов шел на этот звон, как псарь на лай: не бежал, но шел быстрее, чем следовало для прогулки.

Ещё мгновение и именно там, у кузницы, уже и стоял Лев Демидов, высокий, светловолосый, молчаливый, и смотрел на огонь.

А рядом стояли Анна Демидова, Петер Крайцер и Лизхен Крайцер.

Лизхен жалась от дыма, Анна — не жалась. Петер смотрел на кузницу так, как смотрят на крепость: оценивая высоту стен, число бойниц и направление подходов.

— Ты чего? — спросила Анна Демидова.

— Стою, — ответил Лев.

— Я вижу, что стоишь. На что смотришь?

— На горн.

— Ну?

— Ну горн, — сказал Лев. — У Новгорода горн. Это значит, что здесь умеют стучать по железу. А значит, здесь можно ставить мануфактуру. А значит, здесь можно поднять город.

— Лев, — сказала Анна. — От горна до мануфактуры — тридцать лет и триста мастеров.

— От мануфактуры до тридцати лет — один приказ, — ответил Лев. — И триста мастеров, которые уже здесь. Урал никто у нас не отнимет, а торговать железом Волховом — это река, Анна. Это река.

Кузнец — старый, грузный, с обожженными руками, на которых кожа была жестче подошвы, — подошел к ним, отряхивая опилки.

— Господа, чего хотите?

— Ничего, — сказал Лев. — Хочу посмотреть.

— А кто такой, что смотрит? — Кузнец был вежлив, но вежливость у мастеровых — это стена: за ней прячут молот.

— Демидов.

Кузнец прищурился.

— Тот самый Демидов?

— Другой Демидов.

— Значит, из тех Демидовых, что делают железо?

— Из тех.

Кузнец посмотрел на него долго — дольше, чем смотрят на барина. Потом посмотрел на руки Льва. Потом сказал:

— Тогда покажу.

И показал.

Он показал им свой горн — старый, выложенный в прошлый век, с подовой, вытертой до блеска, как образ иконы. Свои клещи — четырнадцать пар, и каждую он назвал по имени, и у каждой был характер: «эта — упрямая, эту я с молодости знаю». Свои молоты — большой, средний, ручник. Свою наковальню, на которой была выбита дата — 1704 год. Свой подвал с углем — угля было мало, и он сказал об этом не жалуясь, а как ремарку: «уголь дорог, дрова дешевле, но дрова чугун не любит». Свою работу — полосы, гвозди, петли, замки «на три ключа, торговых людей берегут». Своих подмастерьев — двое, оба сироты, оба держались с достоинством, которое Лев отметил. Свою дочь, которая красила ткань у соседей, и свою внучку, которая смотрела на них исподлобья и не улыбалась.

— А сколько ты сделаешь полос в неделю? — спросил Лев.

— Полос? — Кузнец засмеялся. — Полос не сделаю. Я мастер по делу, а не по полосе. Дам десять, двенадцать замков в неделю, если уголь дадут. А полосы — это для пудовых заводов, барин. Таких, как ваш.

— Таких, как наш, — согласился Лев, — по полосе в день на домну. Но замки твои мне тоже нужны. Хорошо сделанный замок — это половина порядка в городе.

— Это кто ж вам сказал?

— Мне никто не сказал. Я это замком придумал.

И Лев Демидов оторвался от души.

Он снял сюртук, снял камзол, завернул рукава и помахал молотом — не потому что надо было, а потому что не помахать было нельзя. Первый удар лег криво. Второй — лучше. Третий — уже правильно, и кузнец сказал «во», и это «во» стоило дороже любой аудиенции.

Он заговорил с кузнецом о стали — о том, какой уголь где горит, о чугунном переделе, о цене дров в Карелии, о том, что в Новгороде соду нет, а в Питере есть, и о том, сколько брошек в год делает один мастер. Кузнец отвечал сначала осторожно, потом азартно, а к концу часа уже спорил, а спорить с Демидовым о железе — это высшее, что может предложить Новгород мастеровому человеку.

Анна Демидова сидела рядом на кадушке и тихо улыбалась. Она понимала брата больше, чем он сам себя: Лев не взвешивал выгоду — он взвешивал счастье, и оно у него измерялось в пудах железа.

— Он у тебя так и месяц просидит, — шепнула Лизхен.

— Пусть сидит, — ответила Анна. — Смотри, кузнец-то уже кричит на него. Значит, свой.

Потом пошли дальше — в мануфактурные ряды, к прусским товарам, к немецким полотнам, к мастерам, которые делали сукно, замки, посуду и инструменты.

Петер Крайцер ходил по рядам, как ходят по лаборатории: брал, щупал, тянул, пробовал вес.

— Это прусское, — сказал он, разглядывая сукно. — Качественное. Но дорогое.

— А почему дорогое? — спросила Лизхен.

— Потому что привезено за морем. Сукно в Кенигсберге стоит половину цены. Остальное — дорога, пошлина, купеческий процент и страх, что утонет.

— Значит, надо делать здесь.

— Здесь.

— Здесь — в России.

— Здесь — в России, — подтвердил Крайцер. — И здесь дешевле, чем в Пруссии. А дешевле — значит, купец купит. А купец купит — значит, фабрика поставит. А фабрика поставит — значит, люди получат работу.

— А люди получат работу, — сказал Лев, вытирая сажу с рук уже чистым платком, который дала ему Анна, — значит, получат хлеб. А получат хлеб — значит, получат спокойствие.

— А получат спокойствие, — закончила Анна Демидова, — значит, в городе не будет бунта. И значит, император сможет думать не о мятеже, а о будущем.

— Вы так говорите, — вдруг сказала Лизхен, — как будто это просто.

— Это просто, — сказал Петер. — Просто — это не значит легко. Простое надо повторять двадцать лет подряд, и тогда оно станет порядком.

— А до порядка?

— До порядка — грязь, — сказал Лев. — Я только что был в грязи.

И они стояли,