Читать «Кенигсберг» онлайн

рублей в год. Мир — пятьдесят. Поход, восемь месяцев, двойным окладом — двести. Итого двести пятьдесят.

— Дружинники: Мирон, Тихон, Степан, Яков. Оклад — по семидесяти пяти. Мир — по двадцати пяти. Поход — по ста. Каждому — сто двадцать пять.

Тихон загнул пальцы. Досчитал и посмотрел на Мирона — не ошибся ли тот, слушая.

— Фрося, храна. Оклад — сто. Мир — тридцать три и одна треть. Поход — сто тридцать три. Итого сто шестьдесят шесть и одна треть. — Я помолчал. — Третьей копейки не существует. Округляю до ста семидесяти. В вашу пользу. Если Сенат когда-нибудь спросит, куда делись три рубля и две трети, отвечу: заплатил арифметике отступные.

— Груня, стражка. Дарка, стражка. Оклад — по пятидесяти. Мир — по шестнадцати и двум третям. Поход — по шестидесяти шести и двум третям. Итого по восьмидесяти трём и трети. Тоже нет. По восьмидесяти пяти.

— Итого по столу, — сказал я, — тысяча девяносто рублей. Платить сегодня. Из моей кассы, не из казны. По остальному — штатам, содержанию, казённому жалованью — разберемся в столице. Там всё это и решается. Я там не буду разговаривать. Я там буду приказывать.

— Сундук, — сказал я Ефрему. — Мой. Только замок, не резать.

Сундук принесли. Открыли. Внутри лежали два ряда: золото и серебро.

— Золото — за поход. Серебро — за мир. Так было, так будет. Слушайте, что вы получаете.

Я вынимал и считал сам — вслух, при всех.

— Монета в пять рублей — полуимпериал. Золото восемьдесят восьмой пробы, по указу государыни Елизаветы «весом в золотник и девяносто девяносто шестых доли». Попробуйте выговорить на одном дыхании. Чистого золота в ней — золотник с тремя четвертями. Монета в рубль — серебро восьмисот второй пробы, весом в шесть золотников с добрым, чистого серебра почти пять золотников. Запомните вес: если кто-то расплатится с вами монетой легче — это не монета. Это выговор.

— Родион. Сорок полуимпериалов да пятьдесят рублёвиков. Золота — фунта без шести лотов, серебра — три фунта и пять лотов.

Родион смотрел на монеты, не трогая их. Как смотрят на воду, когда боятся, что она исчезнет.

— Дружинникам — по двадцать полуимпериалов и по двадцать пять рублёвиков. Золота — по тринадцать лотов, серебра — по полтора фунта с добрым.

Тихон начал пересчитывать монеты. Пересчитал. Начал снова. Сошлось — и он выглядел разочарованным, что сошлось.

— Фрося. Двадцать семь полуимпериалов, тридцать пять рублёвиков. Золота — полфунта с добрым, серебра — два фунта с лишним.

— Груня, Дарка. По четырнадцать полуимпериалов и по пятнадцать рублёвиков. Золота — по девять лотов, серебра — по фунту без полутора лотов.

Дарка пересчитала свои дважды. В жизни она впервые считала свои деньги — и делала это всерьёз, как делают дело.

— Итого на столе, — сказала Анна, дописывая, — полуимпериалов сто семьдесят пять, рублёвиков двести пятнадцать. Золота три фунта, шестнадцать лотов, три золотника. Серебра тринадцать фунтов, восемнадцать лотов, один золотник.

— Семнадцать фунтов металла, — сказал я. — Тысяча девяносто рублей. Запомните этот стол. Не ради гордости — ради порядка. Теперь два пункта сверх этого, и я закругляюсь.

— Скороходные. Дарка. За дальние посылки — сверх оклада, по возвращении, в тот же день. Доскакала — получила. Это не жалованье, это плата за скорость. Твои за этот год я отдаю вместе с этим столом — посчитай сама, сколько наскакала.

— Посулы за раны. Платятся по раненому. Решает лекарь при мне: от десяти до пятидесяти рублей. В голову и грудь — дороже, в ногу — дешевле. Надеюсь, не потребуется. Но если потребуется — платим сразу, не дожидаясь Сената, Синода и моих колебаний.

— И последнее. Дальше — не по третям, как любит казна, а каждый месяц. В последнюю пятницу месяца. Анна отвечает за сроки и за мою память.

Анна кивнула — довольно.

— Оклады в месяц: рында — двенадцать рублей с полтиною. Дружинники — по шести с четвертью. Храна — восемь с полтиною. Стражки — по четыре с четвертью. По делению выходит на треть копейки меньше. Третьей копейки не существует — поэтому округляю в вашу пользу. В походе всё это вдвое. Считайте.

— Барин, — сказал Родион тихо. — Я в самый хороший год рубля четыре видал.

— Теперь видал двести пятьдесят, — сказал я. — И заметь: платил я за то, что вы делали, а не за то, что молчали. Молчание у меня в цене отдельной строкой.

Груня смотрела на свои монеты.

— А стирать всё равно буду?

— Будешь, — сказала Анна. — Только теперь пороховые рубахи не твоих рук дело.

— Жаль, — сказала Груня. — У меня хорошо выходило.

— Ешьте, — сказал я. — С этим разобрались.

Стол помолчал, потом заговорил — и заговорил уже о другом.

— Сто двадцать пять рублей дружиннику, — сказал Иван Иванов-младший, не для того, чтобы возразить, а чтобы услышать это число сам. — Мне на первый год службы отец определил сорок. И я считал их богатством.

— И справедливо, — сказал Михаил Долгоруков. — Он не больше платит. Он меньше берёт чужого.

— Дружинник при особе государя и раньше получал, — сказал Николай Черкасский. — Если дружинник был настоящий. Просто раньше это называлось «милость», и милость кончалась с настроением. Теперь это называется оклад. Оклад не кончается.

— Оклад не кончается, — повторил Иван Иванов-младший. — Надо запомнить. У моего отца на это ушло бы семь лет и три прошения.

— А я, — сказал Прокопий, новгородец, допивая квас, — а я скажу, что вижу. Теперь за твоих девок сваты пойдут, Ваше Величество. Груня-то — завидная невеста. С таким-то окладом да при особе.

— Завидная, — согласилась Груня, не поднимая глаз от кваса.

— Дарка тоже, — не унимался Прокопий. — Скороходка. Это кто ж теперь за такую не посватается?

— Да и ты, Прокопий, — сказала Дарка, — жених завидный теперь. Осетра-то так и не купил, зато цену вырастил — на весь рынок!

Стол засмеялся. Прокопий крякнул и налил себе ещё квасу — с видом человека, которого ударили точно и по заслугам.

Потом говорили еще долго. Говорили Демидовы, Крайцеры, Кумани, Черкасские, Шереметевы, Ивановы. Говорили новгородцы. Говорили молодые. Говорили и взрослые. Ян Шнайдер рассказывал, как купец в Риге обманул его