Читать «Кенигсберг» онлайн

на восемь талеров и как он это дело повернул так, что купец отдал двенадцать и предложил дружбу. Софа Шнайдер перевела бы всю историю за пять минут, но ей не дали — Ян любил этот рассказ больше, чем деньги. Сергей Ким сказал ровно одно: «Море летом покажет». Все кивнули, как будто это была целая речь.

— Город ждет перемен, — сказал я в конце. — И надеется на них.

— А мы дадим? — спросила Дарка.

— Дадим. И не только Новгороду.

— А всем? — спросил Родион.

— Всем, кто со мной.

— А тем, кто против?

— Тем, кто против, — сказал я, — будет дано время. А потом — суд.

И все замолчали. Свечи дотлевали. За окном по-настоящему, глубоко стало тихо.

Потом говорили о еде, о квартире, о лошадях, о том, что у Ивана Иванова-младшего опять заболит колено, а у Марии Ивановой опять ссутулится спина. Иван клялся, что колено — от сырости, а не от того, что он на спор с Борисом-Порфирием трижды прыгал через барьер. Мария клялась, что спина — от лазарета, а не от того, что она таскала раненых, когда никто не смотрел. Обычные разговоры. Но в них было все, чего не было в репликах о власти и будущем: была жизнь.

____________________________________________________________________________________________________

А потом все разошлись. По комнатам, по углам, по своим мыслям. Дом затихал, как затихает корабль на стоянке — не сразу, а скрипом, вздохом, последними шагами по скрипучей лестнице.

И остались вдвоем — Дан и Анна.

Она стояла у окна. Улицы внизу уже стихли, огни в окнах погасли, луна светила на снег. Снег выпал к вечеру — первый настоящий, ложился на крыши Новгорода, на купол Софии, на наши планы, на все, чему еще предстояло случиться или не случиться.

— Скажи, — сказала она вдруг. — Ты правда тот, кто ты есть?

— Что значит «правда тот»?

— Тот, кто встал сегодня на площади и сказал тысячам людей, что он их князь.

— Я тот, кто встал.

— А если бы не встал?

— Не встал бы.

— Почему?

— Потому что я не трус.

Она усмехнулась — в отражении в окне, так что я видел и ее, и темный город, и то и другое сразу.

— Ты не трус. И что дальше?

— И дальше — я тот, кто хочет построить мир, в котором тебе не надо бояться.

— Я не боюсь.

— Я знаю. Я боюсь.

Она повернулась ко мне. Луна подсвечивала ей рыжие волосы так, что она была похожа на ту девочку с Кубы, которой была, — и совсем не похожа на ту, которой стала.

— Ты?

— Я.

— А чего ты боишься?

— Тебя потерять.

— Дан. — Она сделала шаг ко мне. — Я была сиротой на чужом острове. Меня хотели продать, как хорошую вещь. Ты пришел и стал не спасителем, а мужем. Ты думаешь, я потеряюсь? Я за тебя за границу смерти ходила. В прямом смысле, между прочим. Твоя станция — она и есть граница.

— Не напоминай про станцию. Мне и здесь весело.

— Я и не напоминала. Я говорила «за границу». — Она улыбнулась. — А что до потери... Не потеряешь.

— Не факт.

— Не факт, — согласилась она. — Но пока не потеряла.

И она поцеловала меня.

И в этом поцелуе не было ни величия, ни истории, ни империи. Был только снег за окном, свеча на столе и два человека, которым еще очень рано обо всем этом думать. Свеча потрескивала. Где-то внизу стукнула ставня. Где-то далеко Волхов нес свой лед к озеру, не спрашивая ни у кого разрешения.

— Дан, — сказала она, оторвавшись. — Ты хочешь большего?

— Хочу.

— Скажи.

— Хочу, чтобы тебе было со мной хорошо. Не потому что я император. А потому что я — я.

— И это все?

— И это все.

Она усмехнулась — той самой усмешкой, от которой у меня до сих пор что-то сжимается внутри.

— Тогда, — сказала она, — ты уже имеешь большего.

— Анют.

— Да?

— А ты?

Она помолчала. Свеча мигнула.

— А я хочу, — сказала она тихо, — чтобы у нас была зима, как эта. Со снегом, без войны. Чтобы Фрося к утру перестала бояться, что ее отошлют. Чтобы ты иногда спал. Чтобы ты иногда не император. Чтобы иногда был просто Дан. — Она взяла меня за руку. — И у тебя будет. Я позабочусь. Я, между прочим, государыня. Мне можно.

— Тебе можно все, — сказал я. — Мне разрешила только ты.

— Вот именно. Так и живем.

И она погасила свечу — или я погасил, я уже не помню, а помню только снег в окне и то, что нам было хорошо.

____________________________________________

А потом прошли дни. Быстро, тихо, без громких событий. Люди привыкали, город привыкал, а мы смотрели.

Смотрели, как заработал у Юсупова первый приказ — о отмене старых поборов. Смотрели, как Астраханский полк стал располагаться за стенами и как новгородские девки уже пришли к полковому обозу узнавать, кто из солдат не женат. Смотрели, как Демидов подписал с кузнецом договор, который кузнец читал по складам, а внучка кузнеца — быстрее своего деда, и Лев сказал: «Эту девочку — в школу. В Питер. У нас будут учить девочек». Кузнец отступил на шаг и сказал: «Барин, вы это серьезно?» — и Лев ответил: «Я всегда серьезно, когда железо». Никто не понял, при чем тут железо, но все поняли, что спорить бесполезно.

Смотрели, как грек Андреас получил аудиенцию — а я принял его в простой комнате, без свиты, и мы проговорили два часа, и он ушел прямой, хоть и старый.

И вот мы выезжали из Новгорода.

Утро было ясное, морозное, ноябрьское — такое, в котором Россия похожа на гравюру: черные ветви, белые поля, дым столбами. Колонна выстроилась за воротами. Кони переступали, пар из ноздрей.

Впереди — я и Анна. Рядом — Родион, Мирон, Тихон, Степан, Яков, Фрося, Груня, Дарка. Позади — ближние молодые: Долгоруковы, Шереметевы, Юсуповы, Бековичи-Черкасские, Демидовы, Строгановы, Ефремовы, Шнайдеры, Крайцеры, Кумани, Багратиони, Бакихановы, Кимы, Ивановы. Позади — Юсупов-старший, Суворов, и вся колонна.

Суворов поравнялся со мной на выезде и сказал:

— Ваше Величество. Полк будет готов.