Читать «Кенигсберг» онлайн

Новгород будет поднят. Я лично проверю.

— Александр Васильевич, вы, кажется, решили весь Новгород проверить лично?

— Весь Новгород — это Суворов, Ваше Величество. Но я начну с полка. Полк — это уже почти весь Новгород.

И ускакал вперед, довольный собственной логикой.

А потом помост у ворот, и голова городской, и Марфа — Марфа приехала с узелком, в котором была соль, потому что у новгородцев есть свой юмор: провожать государя солью, чтобы жизнь была хотя бы соленой, а не пресной. Анна приняла узелок, сказала «тетушка, я приеду лично», и Марфа ответила: «Приезжайте, государыня, у меня всегда есть скамейка».

Дорога шла на север. В даль — в Петербург.

— До свидания, — сказал Родион, оборачиваясь на город.

— До свидания, — сказал Мирон.

— До свидания, — сказал Тихон, который смотрел на город так, будто уже составлял список, в какие дворы вернется тайно.

— До свидания, — сказал Степан.

— До свидания, — сказал Яков.

— До свидания, — сказал я. — До свидания, Новгород.

Фрося плакала — недолго, двумя слезами, как плачут сильные. Груня сунула ей в руку платок, Дарка изобразила, что не смотрит, и все трое смотрели на Фросю, пока она не вытерлась.

Анна не обернулась. Она смотрела вперед.

— Мы вернемся, — сказала она.

— Вернемся.

— И это будет не скоро?

— Не скоро.

— Но будет?

— Будет.

— Знаешь, что Марфа мне шепнула на прощание? — Анна подняла лицо. — Она сказала: приезжайте, государыня, я вас ждуньшей не буду. Говорит: государыни — они как весна. Ждать — да не дождаться. А потом: а эта, может, и придет.

— Придет, — сказал я.

— Придет, — согласилась она. — Ты только живи, Дан. Жить — это уже самая большая служба, которую ты можешь нести.

И мы ехали. Впереди — столица. Позади — город, который мы обещали поднять. Рядом — люди, которым обещали вместе. Колонна пела — на этот раз новую песню, ее сложили солдаты за три дня, и она была не лучше старой, но своя.

И я, император России, император и Рюрикович, улыбался.

Потому что впервые за очень долгое время — я был не на станции. Я был на дороге. И впереди была зима, столица, манифесты, реформы, интриги, пули, которые наводились где-то в темноте, и огромная, страшная, красивая страна, которая ждала.

И это было хорошо.

Глава 26 Столица - как всегда неспокойна

Санкт-Петербург.

30 ноября 1762 года

Пурга кончилась перед самым рассветом. Небо над Невой стояло низкое, серо-жемчужное, и город под ним казался вынутым из ледяной воды — промытый, продутый, звенящий.

Мы въезжали в Санкт-Петербург с псковской стороны, через дальние заставы, когда на улицах ещё только зажигали первые огни. Тройки шли шагом, мороз хрустел под подковами, и из труб тянуло дымом — хлебным, берёзовым, смоляным. Я смотрел на всё это и не узнавал и узнавал одновременно. Город был мой. И он был чужой. И это у меня, видимо, навсегда.

—Питер, — сказал рядом Родька. Он сидел на коне, кутаясь в серый тулуп, и смотрел на город так, как смотрят на крепость, которую придётся брать. — Тихий какой.

—Утро, — сказал я.

—Не в том дело, император, — он поёрзал в седле. — В Новгороде с утра сразу крик, базар, драки. А тут… как в церкви. Даже собаки боятся.

—Это не собаки боятся. Это люди боятся. — Я усмехнулся. — Питер — город служилый. Тут вся жизнь по расписанию и по рангу. Привыкнут.

—Слушай, — Родька повернулся ко мне, — а ты сам-то? Вон — Фроська говорит, ты , города видал, разные. А тебя так тянет на эту драную столицу?

—Тянет, Родька. Потому что тут живёт всё, чем я буду управлять. А что не живёт — то оживёт.

Он хмыкнул, но ничего не сказал. Родька вообще-то немногословный, когда согласен.

Слева со смехом откликнулась Фрося — она ехала в санях с Анной, Груней и Даркой, — и я невольно прислушался. Фроська, с её "Ваше Величество" в начале любой фразы, сказанной с абсолютно бесчинской интонацией, умела связать в одно предложение профессора, извозчика и керченского купца.

—Ваше Величество, — говорила она Анне, — а когда вас видели в последний раз в этом вашем Питере?

—Давно, Февронья Ивановна.

—Дык я и говорю! Народ-то тут ликовал по газетам, а глаз-то не видел. А теперь вам и показать нечего — вся грязь, вся нищета — это как раз то, чего показать нельзя, его и так видно.

—Ты у нас теперь живая газета, — засмеялась Анна. — Читал бы, Дан, своих изданий не надо.

—Дарка лучше всех газет, — вставила Груня, оглядываясь по сторонам с вальком в руке, который она зачем-то тащила с собой от Новгорода. — Ей один двор покажи — она тебе всё до печки расскажет.

—Только б не увезли меня в вальке, — пробормотала Дарка, но её глаза бегали по улицам с жадностью, с какой я когда-то читал карты. Я заметил — она запоминала переулки. Все. Подряд.

Впереди нас — на добрую четверть версты — ехали старшие.

Ехали не для красоты, а потому что не могли дольше ждать: Василий Михайлович Долгоруков — сухой, прямой, как штык, в шинели без лишних нашивок; Пётр Борисович Шереметев — степенный, тяжёлый, с лицом человека, который всю жизнь держал в руке не саблю, а ответственность; Борис Григорьевич Юсупов — единственный, кто позволил себе бобровый воротник, но только один; Бекович-Черкасский старший — быстрый, подвижный, воля калейдоскопом меняющая русскую речь на кавказские обороты и обратно; Прокофий Демидов, которого неофициально зовут "железный барыня" и который, по слухам, поссорился по дороге с тремя чиновниками и одним губернатором; Григорий Николаевич Строганов — тихий, считающий; Степан Данилович Ефремов — атаман, от которого пахло степью даже в питерском тумане.

И рядом — Шешковский. Тихий. Незаметный. Тот, о ком лучше не вспоминать.

И Суворов. И Румянцев — он вернулся раньше, в Питер, и по всему было видно, что две недели ожидания в этой канцелярской столице дались ему тяжелее трёх сражений.

—Ваше Величество, — Румянцев