Читать «Кенигсберг» онлайн

подъехал, снял шапку, и я увидел, как он посмотрел на Анну, на Родьку, на всю эту странную свиту простых людей, которые ехали с нами с Новгорода, — и ничего в лице не изменил. — С возвращением. Вы опоздали на Сенат на четыре недели, на двор — на шесть, а на новогодние праздники успеете.

—Пётр Александрович, — я поклонился в ответ. — Вы скучали.

—Я работал. За вас. Это совсем не скучно и совсем не приятно.

—Так и должно быть, — сказал я. — Иначе бы я вас уволил.

Что-то едва заметное дёрнулось в углах его губ. Румянцев не любил улыбаться в знак почтения. Он улыбался, только когда его корили.

А вот Суворов, который держался за нами, как юный жеребец за маткой, не выдержал:

—Ваше Величество! А Кёнигсберг? А Рюген? А какмы пробились? Помните - на дороге от Мемели был рейд…

—Алёксандрыч, — сказал Родька с места. — Успеет. Сперва город поглядит.

Суворов посмотрел на Родьку так, как смотрят на вольного казака с двадцатью разбитыми носами — с уважением, но с оговоркой. Потом посмотрел на меня. Я кивнул. Он отъехал, но было видно: не отъехали мы, а отложен разговор.

Впереди открылась набережная. И вот тут я остановил коня сам, без команды.

Нева стояла в тонком льду, и по ней, как муравьи, ходили люди — рубили, возили, волокли. На другом берегу поднимались трубы заводов, smoke — не дым, дым, столичный, торжественный. И по набережной, как только наши войска показались из-за заставы, начало собираться что-то бесформенное, тёмное, живое — толпа.

Мужики, мастеровые, женщины с детьми на руках, солдаты без формы, бояре, купцы — все перемешались, и все смотрели на нас.

—Ваше Величество, — сказал Шешковский тихо. — Люди говорят. Народ. Слухи шли о вас по всей империи полгода. Кёнигсберг, Рюген, Рига, Псков, Новгород… Там, где вы были, там мир возвращался.

—Я знаю, — сказал я. — И я знаю, что мне сейчас скажут, чтобы я не останавливался. Не буду.

—Ваше Величество, — Долгоруков-старший подъехал ближе. — На набережной может быть кто угодно. Ваш охране и — простите, ваша охрана — не нравится такая плотность.

—И это правильно, что не нравится. Но я не пройду мимо своего народа. Не могу. И не хочу.

Я подъехал к толпе. Люди отхлынули, потом снова притекли. Дети тянулись. Старуха крестила меня с частотой, с которой священник осеняет храм в Пасху. Солдат, безбровый, со шрамом через всё лицо, крикнул:

—Долго ждать пришлось, батюшка-царь!

—Пришлось! — крикнул я в ответ. — Но я вернулся. И больше не уйду!

И толпа взревела.

Толпа взревела, и я почувствовал то, что не почувствую ни разу больше — не власть, не гордость, а огромную, страшную ответственность. Я стоял перед живыми, дышащими, пахнущими, воняющими, ревущими людьми. И каждый из них был моя работа.

Анна подъехала. Она смотрела на толпу, и на её лице стояло то, что я не забуду никогда: не страх, не гордость, а понимание.

—Они в нас верят, — тихо сказала она.

—Значит, не можем разочаровать, — так же тихо ответил я. И поцеловал её руку.

___________________________________________________

Мы поехали дальше. Медленно, потому что толпа расступалась, но не расходилась, и в неё впихивались, как в бутылку, казаки, драгуны, охрана.

На Литейной, у развилки, улица сузилась. Слева — каменные дома, справа — деревянные лабазы. Толпа по обеим сторонам. Я видел: окна, крыши, подъезды, телеги, собаки.

И тут я почувствовал.

Не услышал — почувствовал. Так бывает у того, кто слишком долго смотрел в чужие глаза: в толпе, которую я только что разгонял своим вниманием, кто-то смотрел не на меня, а сквозь меня. Внимание мёртвой направленности. Дула на дышащего.

Я повернул голову вправо. Спокойно. Всё спокойно. Телега. Дома. Крыши. Ниже, у лабаза, возчик… слишком возчик. Рука в рукаве в неправильном положении. Уголок приоткрыт слишком правильно.

—Пыж! — крикнул я.

И в ту же секунду — двойной щелчок, будто хлыстом щёлкнули по льду два раза.

Пуля ударила меня в правое плечо — короткий удар, как будто меня толкнули кулаком, а потом лицо наполнилось огнём. Я дернулся. И рядом, за моей спиной, вскинулась Анна.

И я понял второе: она была на линии второго выстрела.

Я прыгнул на неё. С коня. В полёте — перекрут, поворот, и уже на земле развернуться спиной, потому что пуля должна прилететь ко мне, а не к ней.

Удар. Земля. Мороз. Взрыв звука в ушах — крики, лошади, топот — и всё на несколько секунд как будто под водой.

Я её держал. Она была подо мной. Тёплая. Дышащая.

Жива.

—Дан!.. — Она смотрела на меня. — Дан, ты ранен, кровь…

—Мало, — сказал я. — А ты?

—Плечо… — и тут она моргнула и увидела. — Дан, я, кажется, тоже.

—Ты плакать будешь?

—Нет, — огрызнулась она. — Ты у меня меньше пьёшь, чем в Кёнигсберге.

Я захохотал. От боли. От счастья. От того, что она жива, она надо мной, она со мной.

А потом я услышал звук, который всегда, в любой из моих жизней, звучал как музыка избавления: командный голос, которого не должно было быть в Питере на тот момент.

Но был.

______________________________________________________

Новгородцы сработали раньше, чем кто-либо успел осознать, что стреляли.

Родька, Мирон, Тихон, Степан, Яков — в то же мгновение, как прозвучал выстрел, они оказались не "рядом", а "вокруг". Пять человек, живой забор, каждый в отдельном направлении. Они перекрыли не человека — они перекрыли траектории. Каждую, на которую мог прилететь следующий выстрел.

Родька и Фрося — Фрося, которая три недели назад не держала в руках ничего тяжелее иглы, — встали так, чтобы телом закрыть меня и Анну, когда я встану. Они никого не подпускали. Никого. Даже старших.

—Не подходи, барин, — сказал Родька спокойно. — Пока не подымется. У нас своё слово.

И слово его держалось на том, что его слушали десятки таких же серых, незаметных людей, которые за двадцать минут сделались стеной.

А поверх — второй круг. Дружины ближних.

Михаил Долгоруков скомандовал не как командир дружины — как командир армии: холодно, точно, без единого лишнего слога. Борис-Порфирий Шереметев, рыжий