Читать «Кенигсберг» онлайн

улицам, через которые прошли сотни солдат, жандармов, разведчиков, казаков.

Питер стоял тихий. Обезоруженный. Умытый.

—Ваше Величество, — сказал Дарка, которая ехала с нами в санях и всё смотрела по сторонам, — а в том доме, у которого стреляли, — там были не только их. Там жили и другие люди. И теперь им плохо.

—Почему плохо?

—Потому что их соседей возьмут под надзор. Их будут бояться. И им будет плохо жить там, где было покушение. Я это видела в Новгороде. Там, где стреляют, потом плохо всем.

—Дарья, — сказал я ей, — ты умнее половины Сената.

—Я знаю, Ваше Величество, — сказала она спокойно. — Мне дьячок говорил.

И Редька, и Фрося засмеялись, и я тоже.

—Так, — сказал я, поворачиваясь к Михаилу Долгорукову. — Михаил. Организуй. По каждому адресу, где стреляли и где брали, — выплаты семьям соседей, у которых отняли покой. И ремонт, если нужно. Не потому что я их люблю. Потому что в городе, где императора чуть не убили, не должно быть голодных и безнадёжных соседей.

—Ваше Величество, — Михаил, как всегда, был холоден, но кивнул.

—Ян, — повернулся я к Шнайдеру. — Деньги. Возьми из кассы. Отдай Михаилу.

—Ваше Величество, — Ян Шнайдер уже прикидывал, каким расписанием оформлять расход, чтобы не создать прецедента в казне. — Будет сделано. И запишем в реестр под "расходы по городским чрезвычайным обстоятельствам", как будто это обычная хозяйственная статья.

—Ян, ты гений казны.

—Ваше Величество, я гений только в том, что умею считать и не бояться бумаги. Остальное — родовое.

И все засмеялись, и Ян — тоже.

Питер за окном саней остывал. И я смотрел на него и знал одно: всё, что было дальше, будет не тихо.

Глава 27 Сеть накрывает столицу

Зимний дворец вечером 30 ноября пах сургучом, мокрой шерстью и запечённым яблоком — последнее загадочное, я так и не выяснил, откуда. Свечи чадили, камины гудели, где-то внизу дежурные гвардейцы переступали с ноги на ногу, и от этого весь дворец казался живым зверем, который уснул, но ещё не заснул.

Кабинет я выбрал себе заранее и нарочно: не парадный, не хрустальный, не тот, где портреты прадедов смотрят на тебя с укором. Обычная комната: стол, карты на нём, второй стол у стены для бумаг, кресла не бархатные, а кожаные — потёртые, с обжитыми вмятинами. Дверь — одна, прямо в коридор. Выход — окно, на случай если дверь окажется не той.

Мне для спокойной работы нужен именно такой кабинет: не слишком роскошный, чтобы не задурманить, и не слишком холодный, чтобы не окоченеть мысли. И близко к выходу. Всегда близко к выходу. Старая привычка из жизней, о которых здесь никто не знает.

Вошли без доклада — так было условлено.

Долгоруков первым, как всегда. Василий Михайлович — прямой, сероглазый, в потёртом мундире генерал-поручика, в котором не было ни одной лишней нити. За ним Шереметев — широк, спокоен, руки за спиной, взгляд человека, который считает не деньги, а потери. Юсупов — легко, мягко, на полшага позади всех, но замечал в комнате всё раньше остальных. Бекович-Черкасский — на цыпочках, что при его росте и осанке выглядело почти издевательством над самой идеей цыпочек. Демидов вошёл так, как входят в свой цех: глянул на карту, на свечи, на кресла — всё оценил, всё посчитал, всё нашёл недоделанным. Строганов — тихо, в тени, и только глаза работали. Ефремов — последним, шумно, с запахом конюшни и степи, снял шапку, стукнул ею о сапог: снег.

И Шешковский. Он вошёл так, что я заметил его минуты через две — как всегда. Тень, вставшая в углу.

—Садитесь, господа. — Я указал на кресла. — Не по чинам. По кругу. Сегодня нам нужна не субординация, а голова.

Долгоруков сел строго напротив. Он всегда садится напротив — лицом к лицу. Военный старой школы: если уж разговаривать с государем, то глядя ему в глаза, иначе разговор не разговор.

—Ваше Величество, — сказал он после короткой паузы. — Прежде чем мы начнём. Разрешите спросить.

—Спрашивайте.

—Плечо. Доктор говорит — кость задета по касательной. Неделя без правой руки на полную силу. Три — на полную нагрузку. Вы будете слушать врачей?

Я усмехнулся. Он спрашивал не о руке. Он спрашивал, буду ли я делать глупости.

—Буду. С одним исключением: если от моей левой руки зависит чья-то жизнь, я правой работать буду.

—Это не ответ, Ваше Величество.

—Это единственный честный ответ, который у меня есть, Василий Михайлович.

Он посмотрел на меня три секунды — мерил, взвешивал, примерял к своему внутреннему уставу. Потом кивнул:

—Принято. По крайности записал.

Шереметев усмехнулся в бороду. Ефремов — не сдержался, фыркнул вслух. Получил от Шереметева взгляд — и замолчал, но глаза у него оставались смеющиеся.

—Господа, — начал я. — Сегодня в моей столице, на моей улице, в трёхстах шагах от моей охраны, в кого-то стреляли. Дважды. В меня и в неё. — Я не смотрел на Анну, но знал, что она стоит у камина — она отказалась уходить, и я не стал настаивать: спорить с ней после покушения — идея худшая из всех возможных. — Что случилось сегодня, не должно повториться. И заметьте: я говорю это не потому, что боюсь пуль.

—Мы знаем, что вы не боитесь пуль, Ваше Величество, — сухо сказал Демидов. — Мы видели. Вы на них прыгали.

—Прыгать — не значит не бояться, Прокофий Акинфиевич. Это значит, что страх у меня в неправильном месте. Но не об этом. Я боюсь не пуль. Я боюсь того, что за пулями.

—За пулями, Ваше Величество, — сказал Шереметев медленно, и голос его стал ниже, — те, кто хочет, чтобы Империя не начала свою жизнь заново. Те, кто не хочет нового порядка. Их много. Они везде. Часть из них в мундирах, часть — в рясах, часть — в купеческих кафтанах. И все они вчера ещё считали себя патриотами.

—Патриотами собственного кармана, — буркнул Демидов.

—Не спешите, Прокофий Акинфиевич, — Юсупов поднял палец. — Человек, который боится потерять, редко бывает только карманником. Чаще он бывает искренне убеждён, что спасает Отечество. Это делает его опаснее. Карманник торгуется. Убеждённый — стреляет.

Вот за это я Юсупова и держал в этом кругу. Он умел разглядеть под мундиром человека — и под человеком мотив.

—Да,