Читать «Кенигсберг» онлайн

Они пришли к вечеру. Десять человек — и все они выглядели примерно одинаково: дорого, тихо, аккуратно. Так выглядят люди, которые в своей жизни никогда не работали и при этом никогда не голодали. Сапоги — мягкой кожи. Кафтаны — из сукна, которое стоит как крестьянская изба. Руки — холёные. Глаза — цепкие.

Их ввели в небольшой зал в Зимнем — не в парадный, а в тот, где когда-то, при Петре, разбирали карты. Я нарочно выбрал его: камин, низкий потолок, никакого блистательного золота. Им здесь должно было быть неуютно.

Анна была рядом. Она встала у окна — на то место, где свет из-за шторки падал ей на лицо, чтобы они не могли толком разглядеть выражение её глаз. Умная девочка.

Новгородцы были рядом — Родька, Мирон, Тихон. Они стояли у стен, скрестив руки, и смотрели на этих господ с тем особым выражением, с каким смотрит грузчик на барина, который заказал шесть портшезов для одного себя.

Бекович-Черкасский старший и Шешковский были рядом — справа и слева от двери, как два дверных косяка, только живые.

А я сидел за столом. Не за троном — за столом. И смотрел на них.

Они вошли с той особой осторожностью, с которой входят в комнату, где только что перестреливались. Стреляли же здесь, ну в городе, три часа назад — и вся Питерская сторона уже знала об этом с точностью до пулемётного калибра, то есть до количества выстрелов и цвета крови.

—Господа, — сказал я. — У вас есть два варианта.

Они смотрели на меня. Они уже слышали обо мне. И они знали, что со мной шутки плохи — и не поэтому, а потому что они боялись не меня, они боялись того, что за мной. Я видел, как их глаза один за другим скользнули по моим плечам — правому, забинтованному, — и как они друг у друга проверяли: я заметил, они заметили, я заметил.

—Первый, — сказал я спокойно. — Я выпущу на город своих волков. И они просто вырежут вашу верхушку. Всю. До последнего. А с теми, кто придёт на смену, мы договоримся. Это будет проще и быстрее, чем вам кажется.

И они замерли.

Не от страха. От точности. Я не обещал «карать». Я не обещал «судить». Я назвал операцию — вырезать верхушку — словами из их собственного жаргона, и от этого каждый из них вдруг понял, что я знаю их ремесло не понаслышке.

Один из них, старый, седой, с лицом татарского купца и глазами академика, произнёс — тихо, вежливо, с той интонацией, с которойобсуждают, кому платить и когда платить:

—Ваше Величество, может, договоримся? Мы люди деловые.

—Второй вариант, — продолжил я, будто не слыша. — Мы договоримся. Сейчас.

И я посмотрел на них всех.

—Что мне нужно. Три вещи.

Я загнул первый палец.

—Первое: информация. Обо всех странных людях и событиях. О тех, кто появляется и исчезает. О тех, кто платит слишком много. О тех, кто спрашивает не о том, что спрашивают обычные люди. Обо всём, что странно. Странность — это моя личная мания. Я её обожаю. Мне доносят о каждом человеке, который двигается не так, как живёт, — я заплачу за это вдвое.

Второй палец.

—Второе: если вы узнаете о замысле против меня, против императрицы, против моих ближних — немедленно сообщаете. Немедленно — значит не завтра, не «когда соберёмся», не «когда будет сподручнее». Немедленно. И если вы сами приведёте того, кто замышляет, — я буду благодарен. Очень.

Третий палец.

—Третье: завязывайте с грязью. Моё терпение не безгранично. Уродов и насильников — уничтожайте сами. Не выдавайте мне, не тащите ко мне на допрос — у меня на них нет времени, у меня государство строить надо, а не грязь разбирать. Уничтожайте сами. Я не хочу делать это за вас. Но если придётся делать это за вас — я сделаю. И тогда я перестану быть щедрым. И еще, поймите, вы заинтересованы, чтобы у меня все получилось — богатая страна и Вам выгода.

Тишина. Камин трещал.

—А если мы откажемся? — спросил самый молодой.

Ему было лет двадцать пять, может, меньше. Кафтан — скромнее, чем у прочих. Глаза — светлые, холодные, без единой искры страха. Он смотрел на меня с интересом — тем самым интересом, который бывает у людей, для которых риск — это досуг, а не ремесло.

—Тогда первый вариант, — сказал я. — Он быстрый. Мои волки не задают вопросов.

—А они есть, ваши волки?

—Они есть. — Я улыбнулся. — И они не скажут вам, где я их прячу. Никто не скажет. Даже они сами не всегда знают, где я их прячу.

Это была шутка. Частично.

И все замолчали. Потому что каждый из них подумал о том, что я знаю о них больше, чем они знают о себе. Я видел, как это знание проходило по их лицам — как рябь по воде: сначала старый татарин, потом толстый, потом тот, что у стены, потом вон тот, с бриллиантовой запонкой…

—Всё будет мирно, — сказал я тихо. — А иначе — не будет.

И все поняли. И все кивнули.

Я ушёл. А они остались.

Шешковский вышел следом, за мной, в коридор. Анна и новгородцы — сзади.

—Пока остались, — сказал я ему тихо. — Пока.

—Ваше Величество, — Шешковский склонил голову. — Вы дали им три условия. А сроки?

—Сроки?.. — Я остановился и подумал. — Правильно. Скажи им: первый срок — Рождество. К Рождеству я должен получить первые доклады. Кто не принесёт — тот сам себе подписал первый вариант.

—Скупо и точно, Ваше Величество.

—Научишься у меня когда-нибудь наградам, Степан Иванович. — Я оглянулся на дверь, за которой остались десять дорогих кафтанов и десять холодных выживаний. — И, кстати, поставь за ними глаз. Не доверяй им. Ни на волос. Ни одному.

—Ваше Величество, — Шешковский впервые за вечер почти улыбнулся. — Я не доверяю и вам. Но вам — на волос больше, чем им.

И Родька, который шёл следом, хохотнул:

—Дык это ж признание, император!

—Это расчёт, Родька, — сказал я. — Но на сегодня — сойдёт и за признание.

______________________________________________________