Читать «Кенигсберг» онлайн

class="p1">Мы сидели в маленькой комнате, куда не ходили старшие и куда не пускали посторонних. Точнее — куда я сам велел никого не пускать. Комната была в восточном крыле, с камином, с одним окном на Неву и с низкой, почти крестьянской потолочной балкой, на которую Степан Ратманов, глядя, всё время косился — всё хотел понять, как такое держится.

Анна была рядом. Ближние молодые были рядом. Новгородцы были рядом.

Все были слегка помятые, слегка настороженные, слегка удивлённые.

И все были живые.

—Ну, — сказал Борис-Порфирий Шереметев. Рыжий и весёлый. Раненая рука у него была перевязана — он умудрился порезать её о собственную саблю, когда скакал к нам на помощь. — Вы это видали? Мы, значит, в самом конце улицы, и тут Бах-бах! И император, — он показал рукой, — прыгает! На коне! На императрицу! Это было красивее, чем в Кёнигсберге, когда он на взводе лейб-гвардии перепрыгнул ров!

—Борис-Порфирий, — сказала его сестра Мария. Она сидела на подоконнике и вязала что-то — не от нечего делать, а потому что её руки не умели просто сидеть. — Ты забыл сказать, что сам в этот момент сорвался с коня и чуть не сломал ногу.

—Это было красиво.

—Это было глупо.

—Красиво и глупо — это я.

И все засмеялись.

—А я видела, — вступила Алина Ефремова. Она сидела на полу, поджав ноги, как степная девчонка, и это её не спасло быот косых взглядов фрейлин, которых здесь, к счастью, не было. — Он ведь не просто прыгнул. Он ещё в полёте повернулся. На спину. Чтобы принять удар на себя, а не на неё. Я такого не видела ни у одного казака, а я казаков видела.

—Алина, — сказал Ефрем. — Не выпендривайся. Ты сама туда прыгать хотела.

—Хотела.

—Но не успела.

—Не успела, — согласилась она. — Он прыгнул раньше меня. И вот это меня и злит.

И я понял, что это не злость. Это её способ сказать: «Я бы тоже тебя прикрыла, не смейся над этим».

—Ваше Величество, — Георгий Багратиони сидел тихо. Он вообще умел сидеть тихо — с той царственной неподвижностью, которая выдаёт горцев за голубей и обманывает всех, кто не видел их в бою. — Простите. Но я не понял одну вещь. Если вы — тот, кем вы являетесь, — вы могли увернуться. Я видел. Вы не увернулись.

И я почувствовал, как все посмотрели на меня.

Я мог бы отшутиться. Я мог бы сказать «по законам жанра». Я мог бы сказать что-нибудь лёгкое и увести разговор.

Но Георгий задал вопрос, который был не только его вопросом. Это был вопрос всех сидящих в комнате. И потому я ответил прямо.

—Я не успел, — сказал я. — Но и не хотел. Если бы я увернулся, пуля пришла бы к Анне. И я не успел бы спасти её.

—Вы выбрали не себя.

—Я выбрал не себя, Георгий. Это единственный выбор, который в этой жизни правильный. Всё остальное — дело вкуса.

И все замолчали. И стало тихо. И хорошо.

—Ваше Величество, — Фрося, которая сидела в углу с Анной, сказала тихо. — А вы не думали, что вас любят не только за то, что вы император?

—Я думаю об этом постоянно, Февронья Ивановна. И это самая страшная часть этой работы.

—Ноприятная, — сказала Анна и взяла меня за руку.

—Приятная, — подтвердил я.

Михаил Долгоруков — который всё это время, как я заметил, молча считал что-то в уме, с карандашом на салфетке, — поднял голову:

—Ваше Величество. Простите за сухость. Но я посчитал. Сегодня, если быпуля ушла на два вершка ниже, Империя осталась бы без императора через три недели после реформы Сената, через две недели после присяги Псковской и Смоленской губерний и за четыре дня до прибытия прусского посла. Это не случайность. Это — расписание. Кто-то очень хорошо знал наш календарь.

И комната замолчала по-настоящему.

—Я это знаю, Михаил, — сказал я тихо. — И потому сегодня не конец, а начало. Стреляли не для того, чтобы убить. Стреляли для того, чтобы показать: могут. И это значит, что за одним выстрелом придёт второй, а за вторым — толпа, письмо, слух, донос. Надо быть готовыми к тому, что это будет долго.

И Груня, которая сидела в углу, вальком в руке — она принесла его из дома и не отпускала, как ребёнок игрушку, — сказала тихо:

—А я думаю, что если бы не было вас, то нас бы не было.

—Это не так, Груня.

—Это так, — сказала она. — Я знаю.

И было тихо. И хорошо.

И я понял, что я — дома.

_________________________________________________

Потом ближние ушли. И остались новгородцы.

Родька, Фрося, Груня, Дарка, Мирон, Тихон, Степан, Яков. Восемь человек, серых, простых, которые были со мной с самого начала — с того боя, с той первой ночи, когда я сказал им, кто я. Они были самой странной свитой в истории империй: грузчик, прачка, посыльная, лодочник, плотничий сын и трое таких же. И я бы не поменял их ни на гвардию, ни на Сенат.

Мы сидели у камина. Степан Ратманов разжигал огонь — он умел это делать так, что дрова не трещали, а гудели. Фрося разложила на столе яблоки и мочёную бруснику. Анна пододвинула кресло ближе ко мне и устроилась, поджав под себя ноги, — по-кубински, как она это делала.

—Ребята, — сказал я им. — У меня есть для вас ещё одно задание. Даже два. Но второе — позже. Сейчас — только общее, а первое — немедленно.

И они смотрели на меня.

—Итак. Есть предложение. Подумайте. У вас достаточно денег. И ещё заработаете. Но деньги надо правильно применить. Я знаю, вы хотите помочь своим. Ваше право. Но поверьте: просто дать деньги — плохая идея. Человек, которому просто дали деньги, потратит их и останется тем же. А вот дать жильё и работу — хорошая идея. Человек, которому дали жильё и работу, станет другим.

—Дык мы и хотели так, — сказал Родька. — Только не понимали, как. Мы на пристани в Новгороде всё грелись да спорили: дать по рублю всем подряд или как? А тут ты и выдал — сразу готовое.

—А вот как.